«Чувство безысходности — самое сложное в нашей работе»: барнаульский фельдшер — про опасных пациентов и вызовы, которые навсегда остаются в памяти

Уже двадцать лет Виктория Кирдан работает фельдшером скорой помощи в Барнауле. За это время ей приходилось спасать людей в самых разных ситуациях, сталкиваться с агрессивными пациентами и не раз оказываться в историях, которые похожи на сюжеты криминальных сериалов. О том, почему она ни разу не пожалела о своем выборе и из-за чего медики сегодня уходят из профессии, — в материале NGS22.RU.

Изначально Виктория и не думала связывать свою жизнь со службой в скорой помощи. Первой в эту профессию решила пойти ее сестра-двойняшка, которая также работает на скорой, но в Москве.

Когда девочкам было по пять лет, Виктория тяжело заболела и почти полгода провела в больнице. Именно тогда приезд бригады скорой помощи стал решающим в судьбе сестер:

— К нам приехал мужчина, похожий на деда Мазая. Сестра, увидев его, загорелась идеей, что хочет работать на скорой, — с четырнадцати лет начала ходить санитаркой в больницу, изучала химию, лезла везде, где только можно. А я, наоборот, от этой идеи отнекивалась, совсем не хотела повторять ее путь. Но жизнь распорядилась иначе: в 90-е надо было где-то закрепиться, и я устроилась санитаркой в травматологическое отделение больницы моторного завода, а уже через несколько месяцев заведующий настоял, чтобы я поступила в медучилище и пошла дальше работать медсестрой.

После окончания училища Виктория почти десять лет проработала в железнодорожной больнице. За это время успела побыть процедурной, палатной и дежурной медсестрой, однако со временем почувствовала, что работа постепенно стала рутинной и скучной.

— Не хотелось тратить жизнь на то, что перестало быть интересным, — вспоминает она.

Тогда героиня поставила себе условие: если не получится устроиться на скорую помощь, она уйдет из медицины. Попасть туда оказалось непросто: вакантного места пришлось ждать в течение четырех месяцев.

— Единственное, о чем жалею, — что не пришла в скорую раньше. Если это твое предназначение, сколько ни убегай, жизнь всё равно приведет тебя туда, где ты должен быть.

На первой смене за сутки Виктории пришлось столкнуться со всем тем, что некоторые медики не встречают месяцами. Тогда в ее практике впервые случилась тяжелая реанимация, инфаркт, отек легких и травма с большой кровопотерей.

— В первый мой день было «весело», конечно. И всё это продолжалось, по ощущениям, лет десять. Помню, забегаю на свою первую реанимацию, а там лежит женщина 89 лет, уже полусиняя, не дышит, а сын кричит: «Быстрее, быстрее, маму надо спасать!» Я побежала за реанимационным набором, одновременно вызвала бригаду в подмогу и начала оказывать помощь. Когда они приехали, то буквально оттаскивали меня от этой бабушки. Врач говорил: «Отпусти ее, всё, перестань мучить тело». А я отвечала: «У меня есть еще пять минут». Руки у меня от адреналина тряслись так, что я даже писать не могла. После этого таких страшных реанимаций у меня практически не было, только одна: недавно мы похоронили 11-летнего мальчика, которого ударило током на крыше гаражей.

За годы работы врачи скорой помощи неизбежно привыкают к смерти и учатся относиться к ней значительно проще: со временем приходит понимание, что это такая же часть жизни, как и рождение.

— Мы все смертные. Умру я, мои дети, мои внуки — это неизбежно. Когда сталкиваешься с клинической смертью взрослого человека, делаешь всё возможное, чтобы побороться с этой костлявой. Но понимаешь, что это биохимия и всему есть предел.

Даже спустя 20 лет опыта сложнее всего воспринимаются случаи, когда умирают дети.

— Сложно, особенно когда ребенок уходит не после долгой болезни, а из-за какой-то нелепой трагедии, как в ситуации со смертью от удара током на гараже. Но так, видимо, распоряжается судьба, — рассуждает Виктория.

Одним из самых сложных вызовов для нее стала первая встреча с ребенком, которому уже не могла помочь медицина. Тогда, спустя примерно пять лет после начала работы в скорой, фельдшер приехала на вызов по предварительной причине «человеку стало плохо». А на месте увидела девятилетнюю девочку с опухолью головного мозга:

— Никогда больше я не видела таких красивых детей. К моменту моего приезда девочка уже спала после приступа эпилепсии. Она была похожа на ангела, только вместо золотистых кудряшек у нее были черные, среди которых проглядывались дренажи, поставленные, чтобы хоть немного уменьшить отек мозга. Помню, пришлось поговорить с отцом и объяснить, что ситуация настолько сложная, что нужно быть готовыми к самым страшным исходам, причем в ближайшее время. Через две недели девочки не стало.

Сложнее всего, по словам Виктории, в таких ситуациях осознавать, что ребенку ничем не помочь, из-за чего появляется ощущение полной беспомощности:

— Даже если бы я приехала в тот момент, когда ей стало плохо, я могла бы только купировать судороги. И всё. Вот это чувство безысходности, наверное, самое тяжелое в нашей работе. Помню, вышла тогда, села в машину и просто разрыдалась, перепугала водителя. Именно поэтому я не люблю вызовы к тяжелым онкологическим больным. Каждый раз понимаешь: что бы ты ни делал, как бы ни старался, человеку ничем не поможешь. В больнице, например, ему могут подобрать паллиативное лечение, обезболивание, но глобально скорая не может что-то изменить.

Помимо эмоционально тяжелых вызовов, связанных с онкологическими пациентами, к бригадам скорой помощи всё чаще относятся как к консультантам и вызывают не только в тех в случаях, когда человеку угрожает опасность:

— Приезжаем как-то на вызов к новорожденному, а там мамочка 17-летняя, которая только выписалась из роддома, ребенку пять дней. И они с мужем с такими полными ужаса глазами говорят: «Она плачет. Мы не понимаем, что с ней делать». И я час рассказывала этим молодым родителям, что делать с их новорожденной дочечкой: почему она плачет, из-за чего, как запеленать, помыть, как маме грудь размять, чтобы ребенок поел нормально. Я понимаю, что это в мои обязанности не входит, но и развернуться и уйти не могу: они ведь останутся с ребенком потом один на один. У нас очень часто случаются ситуации, когда звонят, чтобы мы приехали и помогли, например, бабушку повернуть, чтобы пролежни обработать. А она 100 килограммов весит, как я помогу? — рассуждает Виктория.

Из раза в раз фельдшеры скорой помощи сталкиваются с угрозами и даже нападениями. Так, на одном из вызовов Виктории повредили шею:

— Женщина была с дочерью, обе пьяные. Помню, напала на меня сзади, потому что не хотела, чтобы мы оказали помощь дочери. В итоге дернула за волосы и свернула мне шею. Я потом, конечно, долго лечилась. Дошло до обращения в полицию.

При этом, несмотря на сложные вызовы, нехватку кадров и эмоциональное напряжение Виктория ни разу всерьез не задумывалась о том, что хотела бы уйти.

— Я всегда шутила, что мы спецназ от медицины. По-другому и не назовешь, — говорит Виктория.

По ее словам, нагрузка на скорой остается высокой всегда: в среднем за 24 часа бригада выезжает минимум на 13 вызовов, но это число ежедневно меняется.

— Если первые три года человек не уволился со скорой помощи, то он десяток лет проработает точно. Скорая — очень индивидуальная единица медицины, где остаются фанаты. Иначе просто не выдержишь, — говорит она.